Поговорим о кровельных работах

– Уж тебя, старик, не сглазил ли кто? – спрашивала старая Палагея. – Чего-то больно туманный ходишь…

С женой Тит не любил разговаривать и только цыкнул на нее: не бабьего это ума дело.

Сколько ни мялись старики, сколько ни крепились, а заветное слово пришлось выговорить. Сказал его старый Коваль:

– А втикать надо, старички, до орды… Побачимо, як добри люди на свете живут.

– Тоже и сказал! – ворчал на свата Тит. – Не близкое место орда, этово-тово, верст с пятьсот будет…

– Пригнали же нас сюда, а до орды много поближе, сват. Не хочу зоставаться здесь, и всё туточки! Вот який твой сват, Тит…

Старички даже как будто испугались, когда высказана была роковая мысль, висевшая в воздухе. Думать каждый думал, а выговорить страшно.

– Только вот што, старички, – говорил Деян Поперешный, – бабам ни гугу!.. Примутся стрекотать, как сороки, и все дело испортят. Подымут рев, забегают, как оглашенные.

– А ну их, жинок, к нечистому! – подтвердил старый Коваль и даже благочестиво отплюнулся.

– Конешно, не бабьего это ума дело, – авторитетно подтвердил Тит, державший своих баб в качестве бессловесной скотины. – Надо обмозговать дело.

Долго толковали старички на эту тему, и только упорно «мовчал» один старый Коваль, хотя он первый и выговорил роковое слово. Он принадлежал к числу немногих стариков хохлов, которые помнили еще свою Украину. Когда Коваля-парубка погнали в Сибирь, он решил про себя «побегти у речку» и, вероятно, утопился бы, если бы не «карые очи» Ганны. Теперь уж поздно было думать об Украине, где все «ридненькое» давно «вмерло», а «втикать до орды» на старости лет стоило угона в Сибирь. В старом хохле боролось двойное чувство.

– Что же ты, сват, этово-тово, молчишь? – спрашивал Тит, когда старики разошлись и они остались вдвоем с глазу на глаз. – Сказал слово и молчишь.

– Щось таке, сват?.. Мовчу так мовчу… Вот о жинках ты сказал, а жинки наперед нас свой хлеб продумали.

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: